Валерия Молибога
ПсевдопаланикБлюдо дня.
∼
Проклятье! Будто бесконечного дня, холода кафеля под задницей, затекшей правой руки и мечтающей убить меня любимой девушки вовсе недостаточно. Будто нужно свести меня с ума противно жужжащим жирным
тельцем под потолком!
- Говори, - произносит Та Которая Собирается Отнять Мою Жизнь. Блуждающей на губах улыбкой и безумным взглядом похожа на сбежавшую из психушки Мону Лизу. Обожаю ее.
- Говори, - срывается на визг Та Которая Прибрала К Рукам Мое Сердце. И, зная, что скоро умру, чувствую себя так, как, должно быть, чувствуешь себя на исповеди, на которой я никогда не был. Я готов
каяться во всех грехах. Но Джим… нет, здесь я ни при чем.
∼
- Мои соболезнования, - сказал я на похоронах. Черный, не в силах сделать тоньше черты лица, как мог придавал телу скорбящей некоторое подобие стройности. У нее был вид маленькой девочки, которая
погналась за резиновым мячиком, откатившимся в сторону движущихся туфель с блестящей пряжкой, и, подняв его, видит незнакомую улицу, проплывающих красивых женщин с калькулятором вместо глаз, спешащих чужих
мужчин с внушающими уважение кейсами в руках. По ноге больно бьет деревянный конец зонта, который стильным аксессуаром болтается на запястье блондинистой девушки, увлеченно рассказывающей что-то спутнику. В
уши врываются обрывки фраз в телефон о процентах по кредиту и гудки замученных пробками машин. В нос втекает запах хот-догов и растворимого кофе. А мамы нет.
- Я работаю с Вашим отцом. – представился я и протянул руку. – Работал. – Поправка оказалась последней каплей. Выстрелом в горах. Брошенным в озеро камнем. Ее прорвало.
Она вздрогнула, и, еще не успев полностью вынырнуть из забытья, отбросила мою руку, будто змею. В открывшихся через мгновение глазах промелькнуло узнавание.
- Плохой сон, - извинилась она застенчиво. Она сидела на кровати, потупив взгляд, и теребила край покрывала. Некрасивое лицо заливалось румянцем. Молчала.
- Все хорошо, - успокоил я. – Сейчас приготовлю чай.
Так происходило всегда, когда я вырывал ее у кошмаров. Она замыкалась – я давал ей время.
- Уже реже, - подумал я, щелкнув кнопку чайника, - Скоро будет спать, как младенец. - Я уверенно открывал дверцы шкафов и холодильника, доставая необходимое и сервируя стол. Родители Софи,
пришпиленные к холодильнику магнитом, с укоризной смотрели на меня. Простите, доктор.
Грязный комок взвыл и, шлепнувшись на асфальт, замер. Машина даже не остановилась. Кому нужны бродячие псы? Софи вздрогнула, как от удара. Бросилась к нему, закричала: «Помогите! Сделайте же
что-нибудь!» Спасая Джима, она будто облегчала страдания отца, который скончался по дороге в больницу, и матери, которая последовала за ним через несколько часов.
На заднем сидении такси, провонявшим дешевым освежителем воздуха с запахом хвои, она осторожно прижимала к груди черно-бурое тельце, которое будто бы было продолжением ее траура. Она не плакала.
Низким грудным голосом напевала колыбельную. Будто пес не умирает, а просто спит.
- Назовем его Джим, - тихонько предложил я. Не отрывая глаз от комочка шерсти, Софи нашла мою руку и пожала. Так Джим стал домашним, а мы с Той Которая Жалеет Слабых И Обездоленных перешли на новый
виток отношений.
- Вы не похожи на психиатра, - внимательно оглядывая меня, произнесла женщина в очках.
- Нет, - согласился я. Чуть не рассмеялся ей в лицо. Добавил вежливо, – Приятно познакомиться.
Ее воспитание возобладало над любопытством. Сели обедать.
Любимая тетушка приехала поддержать племянницу не вовремя. Ох, как не вовремя.
Красота спасет мир. Излишнее любопытство уничтожит его. Начнет с жизни старой девы в опрятной кофточке. Скоро.
Любовь – это когда, едва очнувшись после операции, сквозь физическую боль, притупленную наркотиками, спрашиваешь: «Мой муж. Что с моим мужем?». Любовь - это когда слышишь «простите» молодого, и
потому еще не превратившегося в застывший гипс врача, и умираешь, не в силах пережить боль душевную.
Нелюбовь – это когда не возникает ни единой мысли о дочери.
Ее плечо – то место, где обычно делают татуировки бородатые байкеры в кожаных штанах, так вот ее плечо – это кусок желтоватой мятой тряпки на фиолетово-розовом столе с кое-где выдернутыми нитками.
Пять, семь, десять… Одна из полос грубее и неровне. В тот раз я спрятал последнее лезвие и она взяла давно не точеный нож.
- Красиво, - говорит она. – Кожа белеет. Потом красные точки соединяются в прямую. Слизываю ее. А она снова появляется. Как сорняк в асфальте.
Первое время я обожал смотреть на Софи, когда она забывала об этом. Бесшумные плавные движения. Балерина, запакованная в костюм разгуливающего по Крещатику медведя. Когда она смотрела старые
французские фильмы с Аленом Делоном, почти не заметен был диссонанс между ней и глянцевыми мордашками хорошеньких девочек. Так прекрасны ее глаза. Глаза, которые преследуют меня столько лет.
∼
Мы снова на кухне. Я полулежу на полу, Та Которая Скоро Прострелит Мне Череп оседлала перевернутый задом наперед барный стул, муха издает назойливые звуки под потолком. Приговоренным к смерти
положено одно желание. Боже, сделай так, чтобы все жужжащие крылатые сдохли.
- Мама часто заскакивала в больницу. Ей приходилось брать меня с собой. Меня приводило в трепет это здание. Гулкие коридоры. Деревянные стулья вдоль стен. Курящие между этажами врачи. По пути к
папиному кабинету меня, бывало, кто-нибудь перехватывал. Обожаемый мной хирург дядя Саша, который, словно фокусник, материализовывал из ниоткуда огромный «Гулевер» в красной обертке. Или молоденькая
медсестричка в коротком халате, которая тоже любила дядю Сашу, но не хотела довольствоваться конфетой. Иногда мама вполголоса называла ее не понятным мне тогда эпитетом. Мне казалось, что это что-то хорошее.
Медсестричка была добра ко мне.
∼
В тот день Джим выглядел вполне сносно и мы впервые вышли на прогулку. Неспешно прохаживались по окрестным улицам. Софи – с псом на руках. Я – придерживая ее под локоть. Я почти не обращал внимания
на окружающее и потому чуть не столкнулся с распахнувшейся в сторону тротуара дверью. Колокольчик приятно тренькнул, и я посмотрел на надпись.
- Давай, малышка, - предложил я, - сотвори что-нибудь потрясающее. В честь Джима. – Я не знаю, как мне удалось уговорить ее. Но через полтора часа из салона вышла совсем другая Софи. Обрезав косы,
она будто отбросила нерешительность. Перекрасившись в ярко-рыжий, она будто взяла энергию огня.
Та Которая Не Разрешала Себе Делать То Что Хочется вошла во вкус. Сначала она забросила в дальний угол шкафа юбки с рюшами. Потом записалась на стрельбище и в фитнесс-клуб. Ее отражение в зеркале
хорошело и становилось тоньше. Я был счастлив за Софи. И гордился ей.
∼
- Ты псих ненормальный! – Кричит Софи. В этот момент она сама выглядит не совсем вменяемой. Впрочем, карательная психиатрия советских времен давно доказала, что при желании диагноз можно припаять
кому угодно. Но меня мучает вопрос. Если мы созданы по образу и подобию Бога, то кто он? Шизофреник, уверенный, что окружающие читают его мысли? Или фетишист, возбуждающийся от вида перебинтованной руки?
Или, может, Бог боится открытых пространств или, наоборот, бежит из комнат с низкими потолками? А, может, он просто маньяк? Или неврастеник? Или, может, с головой у него все в порядке – просто руки не из
того места растут?
∼
Когда я был мальчишкой, я ловил бабочек стареньким сачком. Потом запускал их под стеклянную банку, которая становилась для них дорогой к вечному покою. Еще я любил смотреть, как кот лениво гоняет
полузадушенного, ничего не соображающего мышонка по комнате. Еще я брал фиолетово-коричневый пояс от старого маминого халата, и связывал им задние лапки соседскому щенку. Мне было интересно, как он будет
передвигаться. А, может, я представлял, что у него переломы, и мнил себя Айболитом? Кто знает?
Джим похож на того щенка из моего полного исследовательского интереса детства. Переставляя передние лапы, он тянет за собой задние. Только нет пояса, который можно развязать.
- Ему повезло, - сказал ветеринар, вытащив Джима с того света. Но я не совсем уверен, что он прав.
∼
Снова кухня. Рука уже не болит – я вообще не чувствую ее. Та Которая Сама Не Знает Когда Стала Моей Богиней бьет меня по лицу и произносит:
- Говори…
Я думаю о том, что кровь – паршивая штука и рубашку уже не отстирать. Я думаю о том, что после того, как тебя путают с манекеном босса, очень долго не можешь нормально побриться. Плюс счета от
стоматолога. Плюс плохой сон. Я думаю о том, что белый стен похож на больничный халат – доктор преследует меня.
∼
Фраза «Я работал с Вашим отцом» не совсем ложь. Можно даже сказать, это почти не ложь. Один из нас работал с другим.
Любимая тетушка Софи была весьма проницательна. К несчастью для нее. И была склонна к написанию посланий. К несчастью для меня. Одно письмо – и Та Которая Говорила Что Любит Меня взбесилась.
- Играешь с дьяволом в дартс на моем сердце! – Кричит Та Которой Пошли Бы Крылья. – Вы из него уже дуршлаг сделали! Ненавижу! – И бьет прикладом пистолета туда, где раньше было мое лицо.
Убедительно.
∼
Когда я вжал до упора педаль газа, я чувствовал легкую брезгливость. Как когда замахиваешься тапком на таракана. Но я знал, что это единственно верное решение. Таракан должен быть уничтожен.
Когда меня чуть не впечатало в лобовое стекло от столкновения, я почувствовал страх. Мне показалось, что я профукал свой шанс и они живы. И еще я обливался потом, вспоминая, как за долю секунды до
удара доктор обернулся. На лице отразился сначала ужас, потом удивление. Он узнал меня.
Чуть позже, когда я убедился в том, что все прошло успешно, я испытал облегчение. Никто больше не стоял между мной и Той Которая Являлась Ко Мне в Снах.
Я больше не собирался ускорять ничьей кончины. Любимая тетушка Софи сама виновата. А Джим… Будь я на его месте, я бы тоже мечтал о смерти. Думаю, он умер от тоски.
∼
- Поиграем в «Пилу» говорит Софи. Красный пластиковый пакет с логотипом мобильного оператора шлепается на расстоянии вытянутой руки. Последний подарок. Не люблю красный цвет. Она наводит на меня дуло
пистолета. «Прощай», - произносит с легкой хрипотцой и я вздыхаю почти с радостью. Понимаю, что уже не узнаю, что в пакете. Опускаю веки. Вижу глаза девочки, которая протягивает «Гуливер» несчастному
больному у кабинета ее отца. Слышу выстрел.
∼
«На небе только и разговоров, что о море», - приходит в голову фраза из немецкого фильма. Но все это чушь. Нет никаких небес.
Я полулежу в теплой луже. Ловлю себя на том, что стараюсь передвинуться так, чтобы ее не было заметно. Чувствую себя глупо. Та Которая Хотела Немного Счастья - напротив. Тоже в луже. Но не мочи.
Крови. Истерзанный пакет с логотипом мобильного оператора валяется рядом. На коленях у меня – ножовка. Это не прощальный подарок. Это насмешка. Или скорее месть. Сдохнуть от голода или учиться мастурбировать
левой. Выбор часто не в нашу пользу. На часах 5.46. Наступил четверг.
© Валерия Молибога, 2009.
Опубликовано с разрешения автора.
При перепечатке ссылка на сайт Студии "Далее по тексту" обязательна
Вернуться к списку
Вверх